Оправившись от испуга, мы все дружно запихали этот скарб обратно в кладовку — и забыли про него.

А я после этого, сидя на кухне в проекции кладовки, регулярно задумывалась над тем, что так жить нельзя. И клялась себе, что в первые же свободные выходные займусь домом. Но не тут-то было; новый прокурор каждую пятницу на следовательской оперативке многозначительно напоминал, что в субботу и воскресенье на работу можно прийти немного позднее; скажем, не к девяти, а к десяти, и я, сделав ребенку оладьи и выжав свежий апельсиновый сок, послушно плелась в прокуратуру, чтобы полдня тупо перекладывать бумажки в сейфе, а потом пить чай с Горчаковым и сплетничать про новые законы, отнимающие у госслужащих последнюю надежду дождаться пенсии.

Справедливости ради надо сказать, что сам прокурор каждые выходные ровно в десять подъезжал к прокуратуре на казенном транспорте, оставлял в машине водителя, у которого явственно сводило зубы от семидневной рабочей недели, и важно поднимался к нам на третий этаж, обходя по пути кабинеты и решая, кого казнить, а кого помиловать по итогам месяца.

Мы с Лешкой тихо судачили, запершись в его или моем кабинете: показухой занимается новый шеф или он из тех, кто эффективность работы меряет по длительности сидения за столом. А потом вспомнили, что он приехал к нам из другого города за Уралом, живет в гостинице, семью пока не перевез, друзьями не обзавелся, и ему элементарно нечего делать в чужом городе, даже выпить не с кем. Вот он и фонтанирует.

Поэтому сегодня я справедливо рассудила, что и без нас с Лешкой ему есть кем покомандовать. А если он начнет задавать вопросы, я ему напомню про трудовой кодекс и трудовые права сотрудников нашего ведомства, блюсти которые, наряду с трудовыми правами всех прочих граждан, прокурор обязан Законом о прокуратуре.