Глядя на эти живые курганы, на причудливые тени, которые отбрасывали они при лунном свете, Павел вспомнил пушкинского Руслана, сражавшегося с огромной головой богатыря.

— Спишь на ходу? — спросил сержант.

Павел промолчал.

— Гляди в оба! — сказал Пименов, кивая на увитые виноградом деревья. — Здесь для нарушителя лафа!

Пименов, который все время шел впереди и как старший наряда особенно внимательно рассматривал взрыхленную контрольно-следовую полосу и чутко вслушивался в равномерные всплески воды у берега, и представления не имел о том, что терзает душу рядового Онищенко.

Молодой пограничник подумал: «Руслан дрался с одной головой, а здесь их десятки. Но легче управиться с сотней сказочных чудовищ, чем разобраться с одной Таней. Своенравная девушка, способная на неожиданные поступки и на всякие выдумки…»

«А когда мы выходили с ним из самолета…»

«Таня, — сказал он ей тогда, — все, что слушаю вот уже три часа, очень оригинально и интересно. Но извини, пожалуйста, нет ли у тебя другой записи? Более содержательной?»

Нет, не надо было ему это говорить. Она надулась.

«Если месье настроен вести в такую погоду умные разговоры, я посоветовала бы ему отправиться в клуб, там он найдет для себя сколько угодно духовной пищи. Впрочем, надеюсь, он еще не окончательно потерял веру в мои скромные силы… Смотри, вон там, впереди — белая линия. Вон там, на асфальте, видишь, очерчено мелом?..»

«Вижу… Тань, я не хотел тебя обидеть, но у меня от смеха уже челюсти болят. Дай им отдохнуть».

«Мужчина, не перебивай!.. Так вот, как только я пересеку эту линию, стану другой — хочешь эксперимент? Не спорь — хочешь! Итак, — произнесла она торжественно, — метаморфоза двадцатого века! Смертельный номер. До черты осталось шагов пятнадцать… четырнадцать… пять… три… Гаснет свет, грохочут барабаны, дети теряют сознание…»