Это да еще предательское позвякивание, периодически доносившееся из лежавшего рядом с полковником кейса, позволяло предположить, каким именно образом намерен сегодня отдыхать полковник. «Что ж, — решил водитель, — все мы люди, все мы человеки — от генерала до рядового. Ничто человеческое нам не чуждо — по крайней мере, до тех пор, пока здоровье позволяет. И разве есть лучший способ снятия стресса, чем выпитая в хорошей компании бутылочка?»

Его так и подмывало поделиться с полковником своими соображениями по этому поводу, но он молчал, твердо зная, что слово — серебро, а молчание золото. Тем более что некстати оброненное слово в данном случае могло обернуться вовсе не серебром.

Полковник распахнул дверцу и, прихватив кейс, выбрался из машины. Пола его длинного черного плаща при этом проехалась по густо забрызганному дорожной грязью крылу автомобиля.

— Черт подери, — проворчал полковник, безуспешно пытаясь стереть грязное пятно тонкой кожаной перчаткой. — Что за свинство, в самом деле? Неужели нельзя было помыть машину?

— Утром, — лаконично отозвался водитель, решив выбрать из двух зол наименьшее и все-таки подать голос.

— Что — утром?

— Утром мыл, — со вздохом сказал шофер, отлично зная, что последует дальше. — В восемь ноль-ноль.

— А сейчас сколько времени? — как по-писаному, спросил полковник.

Водитель, которому оставалось только покориться жестокой судьбе, бросил короткий взгляд на вмонтированные в приборную панель часы и отрапортовал:

— Шестнадцать сорок три.

— Вот именно, — еще злее сказал полковник, окончательно раздражаясь из-за собственной не правоты.

— Так погода какая, — плачущим голосом заныл водитель. — Сколько ни мой, все равно через два метра то же самое…

— Естественно, — саркастически проворчал полковник, — погода… У нас всегда и во всем виновата погода. Просто не страна, а сборище климатических аномалий.