Помаявшись в оскорбительной тишине ужасающе долго, наверное, целых три минуты или даже все четыре, Маринка, бросив взгляд на меня, повернулась к Сергею Ивановичу.

— Адом этот, вы говорите, новый, да? — спросила она.

— Как будто ты его не знаешь, — заметила я, — на нем еще две башенки, почти как на консерватории.

— А-а, вон какой! — протянула Маринка. — Да, его совсем недавно построили. А что там стояло раньше? Какие-то домишки-развалюшки?

Сергей Иванович, как многие журналисты его поколения, болевший старым уходящим Тарасовым, вздохнул и, сняв очки, протер стекла платочком.

— Это был район нестарый, — негромко произнес он. — До революции, можно сказать, здесь находилась самая окраина города. Первые дома появились приблизительно в середине тридцатых годов, когда новому тракторному заводу требовалось жилье для своих кадров.

— Коммуналки! — гордо возвестила Маринка и процитировала:

— «На тридцать восемь комнаток всего одна уборная!» Это Высоцкий!

— Здесь были не коммуналки, — мягко поправил ее Сергей Иванович, — а дома-коммуны. Теперь эта форма жилтоварищества, так сказать, уже плотно забыта, может, оно и к лучшему…

— А что… — начала я, но Маринка меня перебила:

— Кстати, о Высоцком! Представляете, что я недавно прочитала в одном журнале: Высоцкий был евреем! — Она обвела нас торжествующим взглядом и, вдруг покраснев, пробормотала:

— Извините, Сергей Иванович, но это так неожиданно…

Сергей Иванович снова снял очки и снова протер их. Я сидела и ждала продолжения Маринкиного выпада. Пусть сама вылезает из той лужи, в какую себя загнала. Однако Сергей Иванович, вспоминавший о своей национальности всегда в самый неожиданный момент, очевидно, решил, что сегодня этот момент еще не наступил.

— Я такое же слышал и про Пастернака, — мягко сказал он, — тоже как-то необычно, правда, Мариночка?