Итак. Седьмого июля две тысячи второго года в три часа утра по Москве произойдет долгожданный конец света.

Розенкранц замолчал и лучезарно посмотрел на меня.

— Это теория? — спросила я. В моем понимании это сообщение было из разряда сказочек. Но, с другой стороны, если сказка — это то, чего нет и быть не может, то все-таки она ближе, конечно, к теории, чем к практике.

— Пока да, — совершенно серьезно сказал Розенкранц. — В три часа ноль одну секунду это станет практикой. Произойдет смена космических эонов.

Это на тонком плане. Здесь в нашем измерении тайфун, цунами, сдвижка тектонических плит, как следствие этого всеобщее варварство, примитив, зарождение новой цивилизации. Наша цивилизация станет Шумером, Эламом, Древним Египтом для далеких потомков. Со временем, конечно.

— А наши книги станут глиняными табличками, — подсказала я, — понятно.

— Не суть важно, — небрежно заметил Розенкранц, показывая, что тема глиняных табличек его не волнует. — Важно то, что большая часть США уйдет под воду, Англия — туда же, Южная Италия — почти вся тоже. От Японии останется несколько островков. Вершина Фудзи, конечно же, будет самым главным островом. Из космоса Япония и сейчас смотрится не очень презентабельно, а после третьего июля… — Розенкранц задумчиво обвел мой кабинет взглядом и после секундного размышления выдал метафору:

— Она будет вы, глядеть как горсть семечек, брошенная на голубой ковер океана. — Словно извиняясь, Розенкранц объяснил:

— Мой язык очень метафоричен, потому что оккультизм — это поэзия, поэзия о живом мире вокруг нас и о живых нас в нем.

Я почувствовала, что мне срочно нужно закурить, иначе… не знаю, что иначе, но я почувствовала опасность. Мне стало казаться, что Розенкранц сумасшедший, и сегодняшний день имеет все шансы стать отнюдь не самым счастливым в моей жизни. Это он верно предсказал, негодяй.

— Вы, наверное, подумали, что я сумасшедший? — спросил Розенкранц и покачал головой, словно слову сумасшедших можно верить. — Ради бога, думайте, я не обижаюсь. Я никого не заставляю верить в мои слова, достаточно, что я сам верю в истинность того, что говорю. И не я один, в общем-то. Из известных людей такого мнения придерживались мессир Нострадамус, например, потом… ну, в общем, не суть важно, — снова повторил он.