Последнюю просьбу тут же исполнили, — нет ни одного полицейского в этом городе, который не знал бы в лицо Элизабет Колхауэр, — а вот с объяснениями эти двое явно не торопились. Наконец коп вернул ей права и полицейскую аккредитацию, после чего суховато поинтересовался:

— Могу я узнать, миссис Колхауэр, что вас привело в эти края? Да еще в столь поздний час?

— Догадайтесь с одного раза, офицер, — в той же тональности ответила Элизабет. Вообще-то большинство полицейских относится к ней если и не с симпатией, то с пониманием, и многие сами предлагали ей помощь. Но эти двое либо тупые служаки, которых ничем не проймешь, либо они не относятся к кругу ее почитателей. — Я собираюсь делать свою работу. И если у вас больше нет ко мне вопросов, то уберите, пожалуйста, машину с проезжей части — вы загородили мне дорогу!

Она сунула документы в свою сумочку, в которой, помимо косметички, хранился почти неразлучный с ней револьвер «смит-вессон», модель 58, преподнесенный ей, кстати, с дарственной гравировкой, начальством этих двух не слишком приветливых полицейских.

— В чем дело? — заметив, что полицейские и не подумали исполнить ее просьбу, поинтересовалась у них Колхауэр. — Мне нужно на 70-ю улицу!

— Вы уже слышали, мэм, — вполне миролюбиво сказал один из копов. — Проезд в том направлении временно закрыт. Настоятельно предлагаю вам вернуться на Глендейл-роуд!

— За разъяснениями вам лучше всего обратиться в пресс-службу департамента, — добавил другой. — Телефон офиса, смею надеяться, вам хорошо известен.

Заметив, что журналистка подняла боковое стекло и, следовательно, не желает больше с ними общаться, оба полицейских направились к своей машине. Даже если бы они, вопреки полученным от начальства инструкциям, вздумали ее пропустить, то уже через полторы сотни метров она уперлась бы в мощный полицейский кордон. Вступать в разговоры с телевизионщиками и прессой всем без исключения копам категорически запрещено. Силком, конечно, эту Колхауэр отсюда не заставишь убраться, — крупный скандал в таком случае гарантирован, — но и за оцепление, как это прежде часто бывало, ее никто не пропустит; так что пронырливой журналистке здесь явно ничего не светит.