– Гулять так гулять, – пояснил Джонни, тот, что пониже ростом. – И не вздумайте возражать, сегодня у нас великий день. Правда, Карл?

Карл взглянул на него, раздраженный, казалось, наивным признанием Джонни.

– Карл никогда не признает этого. А, Карл? – Он хлопнул Карла по плечу. – Но сегодня великий день для нас обоих. Улыбнись же, Карл.

Карл неохотно изобразил улыбку. Джонни повернулся ко мне:

– Вы давно работаете в этой компании?

– Четыре года, – ответила я. – В феврале будет пять.

Я знала свою легенду назубок. Простаки часто задают подобные вопросы. Сколько вы работаете со своим боссом? Какой марки самолет компании? Или другие заковыристые вопросы для проверки информации, которую давал им Сайлас, типа: давно ли ваш шеф начал носить очки или какую машину он водит.

Иногда я задавала себе вопрос, почему мне не жалко дураков. Боб говорит, что он иногда испытывает к ним что-то вроде жалости, но я лично никогда не принимала их близко к сердцу. Это будто ты читаешь о жертвах автомобильных катастроф, и если это не кто-то из твоих знакомых, просто невозможно расстраиваться по этому поводу, правда? Это как жалость к убитому ягненку, когда вы едите его великолепное филе с соусом. Я просто хочу сказать, ягненку ведь не станет легче, если я не съем мясо, а только соскребу с него соус. Именно так я и отношусь к дуракам: если я не съем их, это сделает кто-то другой, они жертвы от природы. Вот как я это понимаю.

– Вы любите детей? – спросил Джонни-коротышка.

– У моей сестры трое, – подхватила я. – Мальчики-близнецы, им уже почти пять, и трехлетняя девочка.

– А у меня сын, ему скоро шесть, – сказал Джонни. Он с такой гордостью объявил возраст ребенка, словно это был козырь и будто лучше шестилетнего сына может быть только семилетний. – Хотите взглянуть на его фото?

– Она не хочет смотреть никаких фотографий, – объявил Карл.