Денисов осмотрел помещение, оно показалось ему не очень уютным, тесным.

Подоконники были полностью отданы цветам. За шкафами лежали какие-то таблицы, свернутые в рулоны плакаты. Ящик стола Белогорловой был выдвинут, в ближайшем шкафу, рядом со столом библиотекарши, на средней полке книги стояли неровно, чувствовалось свободное пространство.

— Здесь ничего не взяли? — спросил Денисов.

Лицо дежурной пошло пятнами:

— Салтыков-Щедрин, приложение к «Ниве»… — Она решительно придвинулась, но Денисов не дал тронуть стекло. — Из двенадцатитомника Гончарова тоже взяли!

Такое редкое издание! Гордились им… Девяносто девятого года!

— У вас полные собрания?

— Несколько томов… — Она вдруг забеспокоилась: — Посмотрите в столе!

Хрустальная ладья… Я видела, Белогорлова ее ставила.

— Сегодня?

— В позапрошлое дежурство.

Денисов заглянул в обе тумбы:

— Ладьи нет. — Речь, видимо, шла о хрустале, обнаруженном в «Запорожце».

— А документация? Материалы по организации книжного фонда, квартальные отчеты…

Денисов выдвинул верхний ящик — все документы здесь лежали в беспорядке. Возможно, похититель книг успел заглянуть и сюда. Денисов увидел сбоку смятую обертку шоколада «Спорт», несколько незаполненных серых бланков. Рядом белела записка. Инспектор поднял ее. Посредине бежали размашистые плохо разборчивые строчки: «… прошлой любви не гоните, вы с ней поступите гуманно…»

Конец стихотворения был оборван.

— Белогорлова увлекается стихами? — спросил Денисов.

Кучинская прочитала записку.

— Это Андрей Вознесенский. Поэт.

— А рука? Белогорловой?

— Нет, — Кучинская показала на ведомость. — Вот ее творчество.

Разграфленные типографским способом листы были заполнены серым, бесцветным почерком так называемой средней выработанности.