"Утро выкрасило город колдовским каким-то цветом!!! – горланил внутренний граммофон. – Это значит, значит скоро бабье лето, бабье лето!!!"

Он выковырял из земли большой камень и швырнул его наверх, упав при этом на стенку траншеи.

"Только зря ругает мама, что меня ночами нету!!! Что я слишком часто пьяный бабьим летом, бабьим…"

Когда вечером вернулись Пауль с Гизелой, Витек валялся на куче земли, высунув язык.

А утром следующего дня, как раз, когда Пауль качал головой, а Гизела затаскивала его в "Мерседес", Витек завернул за угол. К этому моменту он уже не сомневался, что он – поющий экскаватор. Внутренний граммофон наяривал одну мелодию за другой, и такая сублимация Витька вполне устраивала. Если бы еще время от времени экскаватору не хотелось колбасы…

Пока экскаватор молотил грунт, а внутренний граммофон наяривал, Витек предавался различным видениям. То он раздевает инженера Лещинскую прямо у себя в кабинете, оглушительно дыша, то трубит в саксофон сидя в лодке, а копировальщица Тарасова в это время налегает на весла, то пишет портрет уже голой Лещинской на фоне столетнего дуба – "у лукоморья дуб зеленый", то пишет портрет уже голой Тарасовой, опирающейся на весло.

Об Олеге – ни слова. Пошел он на хрен, козел вонючий! Выбрыкнется, а потом Витьку расхлебывать. Врать, подкупать должностных лиц, отбиваться от ворвавшихся в квартиру разъяренных братьев совращенной девственницы отцовским судном… А потом Олег вознамерился открыть торговый ларек. Елисеев! И одолжил у одного барыги товара на тысячу долларов. А ларек в ту же ночь грабанули… Конечно, с этого ларька кормилась бы вся семья, если бы его не грабанули. Но его грабанули…

На следующее утро, когда Пауль качал головой, у Витька сложилось твердое убеждение, что именно он, а не Пауль, умчался вместе с Гизелой на "Мерседесе". А Пауль остался копать траншею. И Витек очень долго злорадствовал по этому поводу, пока, все же, не обнаружил в траншее себя.