Но Пауль тоже остался, и они рыли вместе. И пока экскаватор молотил грунт, а граммофон наяривал, они имели поочередно то Лещинскую, то Тарасову. И у обоих текли слюни. А потом прибежала Гизела и схватилась за лопату. И отшибла голову Лещинской, а Тарасовой пробила живот…

А в воскресенье хозяев навестил их сын с семьей: женой и ребенком. И они долго пялились на Витька, выйдя из БМВ. Потом взрослые ушли, а ребенок продолжал пялиться. И Витьку показалось, будто он превратился в того самого мамонта, который подох здесь в далекую палеозойскую эпоху. И он помогал себе рыть бивнями. И, – хрясь! – перемалывал собственные же косточки. А хоботом пытался достать до ребенка, но тот отбегал.

Назавтра он свернул за очередной один угол, и тут же полил дождь. И Витек начал крыть его, на чем свет стоит, поскольку дождь оказался еще большим дерьмом, чем солнце. Грунт быстро раскис и соскальзывал с лопаты именно в тот момент, когда Витек поднимал ее на уровень плеч. К тому же налетел шквальный ветер. Из дому показался Пауль и заявил, что в такую погоду работать нельзя. Повторил это еще несколько раз, добавляя звук. Потом наклонился и потянул Витька за руку. Но тот вывернулся, и, схватив титановую наперевес, злобно уставился на Пауля. Пауль скрылся.

А к вечеру, впервые за последнее время, по округе разлилась благодать в виде ласкового ветерка и розовых от заката облаков. Поджав хвост, дождь ушел. Витек взвинтил темп. Вот он схватился обеими руками за большой камень и уже собрался вырвать его из земли, как тут рядом с говнодавами шлепнулся дымящийся окурок. Витек поднял голову. Сверху его разглядывал высокий стройный блондин лет тридцати. В белой майке и белых джинсах "Левис Страус". Вылитый ариец. Только бледность, в отличие от арийской, у него была какая-то болезненная.