Брет резко наклонился вперед, его напрягшиеся мышцы на плечах туго натянули мундир. Не допустила ли я ошибку? — с ужасом подумала она. Ей было очень трудно балансировать между необходимостью мягкого терапевтического поведения и не поддающейся логическому контролю любовью к нему.

Но он ответил коротко:

— Мы должны будем вернуться в то время — и скоро. Кажется просто невероятным, что мы находимся всего в пятнадцати милях от того места.

— Я знаю, что скоро ты сможешь поехать туда. Дела идут на поправку.

— Правда, ты так думаешь?

— Ты и сам это знаешь.

— Иногда я чувствую себя совершенно нормально, — медленно произнес он. — Мне просто не терпится вернуться к своей работе. А потом в сознании возникает пробел, и мне кажется, что я откатываюсь назад. Задумывалась ли ты когда-нибудь над тем, что такое абсолютный вакуум? Когда нет ни воздуха, ни света, ни звука? Нет даже тьмы, нет даже тишины. Мне кажется, что мой рассудок сталкивается со смертью, что я почти умер.

Она положила ладонь на его напряженные пальцы, вцепившиеся в подлокотник шезлонга.

— Ты очень даже живой, Брет. Ты отлично поправляешься.

Но его мрачная напряженность пугала ее, заставляла задумываться. Что, если она уже не нужна ему? Что, если ему будет лучше без нее? Нет, такого быть не может. Доктор много раз говорил ей, что она именно тот человек, который ему нужен, что она является для него стимулом к жизни.

— Все это очень долго тянется, — сказал он. — Иногда я начинаю гадать: вырвусь ли когда-нибудь отсюда? А иной раз мне и не хочется покидать это место. Я похож чем-то на Лазаря. Он не смог обрести былого счастья, когда вернулся и попытался продолжить жизнь с того места, где она прервалась.

— Ты не должен так говорить, — резко заметила Паула. — Дорогой, ты не прожил еще и половины жизни. А болеешь меньше года.