Бойцы осматривали дома, сараи, погреба; зная, где обычно делались тайники, они находили мешки с зерном и мукой, картошкой и репой, несли на свет крынки с молоком, маслом и сметаной, яйца и кур, даже копченые окорока и колбасы. Крестьяне смотрели молча и угрюмо, но никто не смел сопротивляться хорошо вооруженному отряду. Одни лишь дворовые псы пытались вступиться за хозяйское добро – их откидывали в сторону прикладами и сапогами. А самых злобных – пристреливали, или докалывали штыками. По всей деревне слышались одиночные выстрелы и собачий вой.

– Ты прости, комиссар, что я вперед тебя – сказал матрос – я в прошлом еще году за хлебом ходил, и знаю: пока мы им речь, кто-то тишком да тайком по домам, успеть что спрятать получше. Скорее надо, а лучше сразу, с налета – и по амбарам, чтобы опомниться не успели. А кто несогласный – выходи! Сразу того в расход и спишем, как элемент безусловно враждебный!

И матрос удобнее перехватил винтовку.

– Может, так и легче – согласился товарищ Итин – да только не один хлеб нам здесь нужен. Если мы не просто власть, а еще и народная – надо, чтобы мужики эти хлеб давали не силе, а правде нашей подчиняясь. Чтобы – душой всей за нас встали. Силой любой может – и правый, и враг. А правда на свете одна – наша.

Дело было почти закончено; оставалось лишь мобилизовать достаточное число подвод с возчиками и лошадьми, чтобы под охраной доставить собранное на ближнюю станцию железной дороги. Однако уже было время думать о ночлеге. Собранные продукты были тщательно сосчитаны, переписаны и заперты в крепкий амбар, выставлены часовые, которым товарищ Итин сказал:

– За провиант – головой отвечаете. Чтобы ни крошки не пропало. Я захочу если себе что взять – стреляй в меня.

Отряд привычно располагался на постой – часть бойцов разместилась в домах побогаче, прочие же заняли стоящий на отшибе большой сарай с сеном, сложив там же отрядное имущество; рядом разожгли костер из разломанного на дрова ближнего забора и сели вокруг.