Иные были одеты в потрепанные солдатские шинели со старательно споротыми погонами. Женщины в низко повязанных платках держались позади, прижимая к себе детей. Когда все собрались, Итин начал говорить речь, которую Гелий слышал уже не раз – в деревнях, где они были раньше; однако он слушал с восторгом и вниманием – потому что слова эти были столь пламенны и правильны, что не могли оставить равнодушным любого, кто только сам не принадлежал к врагам, эксплуататорам и паразитам. А крестьяне молчали – на лицах их нельзя было прочесть никакого ответа.

– Всем сейчас трудно – завершил речь Итин – но надо делиться. Чтобы все по справедливости было – и горе, и радость чтобы были одни на всех. Не для себя прошу хлеб – для народа трудового. Для тех, кто на фронте за вас бьется, чтобы прежние порядки не вернулись – и для тех, кто оружие делает, по четырнадцать часов в холодных цехах, фунт хлеба лишь в паек получая, а иждивенцы – по полфунта, и то, если хватает муки в пекарнях. Было зимой: клепальщик один, с бронемашинного, на час домой отпущенный, нашел жену свою с двумя детишками три дня уже не евших ничего – свой паек хотел отдать, так жена не взяла, и детям не позволила, чтобы у мужа силы были на революцию работать, чтобы белопогонники проклятые не вернулись. Так и ушел клепальщик с хлебом в кармане, через неделю лишь сумел снова домой – а семью его уже схоронили! И не у него одного – у многих так было: по весне крапиву и лебеду ели, вместо хлеба, но знали, что лучше умереть, чем позволить господам проклятым вернуться и снова на шею нам сесть!

Крестьяне слушали молча. Топорщилась солома на крышах изб. Крестьяне молчали – словно надеясь, что если они не согласятся, то отряд уйдет, оставив их в покое.

– Что молчите, сволочь! – не выдержал матрос – время сейчас такое, что кто не с нами, тот за врага: никому нельзя в стороне! Добром не хотите сдать излишек положенный – так будет по-нашему: сами все возьмем, что найдем! За мной, ребята!

Все было, как в других деревнях.