– А ну, отставить нытье! – рявкнул матрос – я вот тоже на Июль-Корани был, однако больше всего там другое помню! Как стоим мы после на самом гребне, среди окопов и блиндажей разбитых, солнце внизу на рельсах играет, и кажись, даже море вдали видать. И такая радость огромная, что победа наша – душа поет! А в память наших, кто там остался – после победы памятник поставим гранитный, в сто сажен высотой, чтобы за сотню верст было видно. Боец каменный со штыком склоненным – а на постаменте золотом имена всех, кто там погиб. И поезда мимо – гудок будут давать. Так Вождь сказал – значит, будет…

Июль-Корань брали весной – всего лишь пять месяцев назад. Гелий с восторгом слушал рассказы товарищей – как на неприступные высоты, залитые бетоном укрепрайонов, шли в атаку краснознаменные дивизии и полки – как на параде, в полный рост, с песнями, под музыку оркестров, через бешеный огонь врага, минные поля и колючую проволоку в десять рядов. Он жалел, что не был там, не успел – слушая о деле, которым через столетия будут гордиться свободные граждане Республики Труда:

– Пуль не замечали – как на параде шли. Раненые строй не покидали – пока могли шагать.

– Заранее приказ был – только вперед. Чтобы, если командиров всех убьют, все знали – вперед, и никак не иначе.

– Танки наши горели – а экипажи не выскакивали, стреляли. Чтобы – еще хоть один выстрел по врагу. И сами уже спастись не успевали – боезапас взрывался.

Штурм продолжался день, ночь, и еще день – пока враг не бежал. Отступил, разорвав фронт надвое – на востоке, все дальше откатываясь в степи, за Каменный Пояс, его воинство быстро превратилось в скопище разномастных банд, а на юге белопогонники бежали до самого Зурбагана. Это была победа, полная и окончательная; дальше врагу оставалось лишь то, что в ультиматумах именуется “бессмысленное сопротивление”.