– С кем спорить будешь: на моих глазах все было! – отмахнулся перевязанный боец – когда мы, с марша уставшие, все уснули, и тут “лешаки” подкрались, и часовых успели уже без выстрела снять.

– Не было никаких “лешаков” – сразу встрял матрос – были лишь обычные банды, каких много. Никто их толком не видел. Да если и были – с любым врагом просто: как увидел, так убей!

– Да где ж это видано, чтобы банды на воинскую силу первыми нападали? – усмехнулся перевязанный – а кто близко их видел, не расскажет: не оставляли они живых. Сам не раз помню, как караульные наши, к ночи заступая, молились – пронеси! В гарнизонах было опасно – а уж обозные в одиночку даже под расстрелом ездить отказывались, хоть среди дня! Оно и правильно – и не доедешь, и найдут тебя после на дереве висящим, со всеми поотрезанными частями.

– “Лешаки”, потому что летом они были во всем пятнистом, мохнатом – сказал второй боец – чтоб в двух шагах не разглядеть, особенно в сумерки. Сам не видел – другие рассказывали. А зимой они бегали в белом, с двумя парами лыж, на одних сам, к другим мешок меховой, с патронами и провиантом, на веревке сзади едет, как сани, вот и все тылы, по лесу напрямик – быстрее, чем мы по дорогам. Или на елку влезет, мешок за собой подымет, снег следы заметет – и сидит в мешке спальном, как в гнезде, наших выцеливая. У них у всех автоматы были, а если винтовки, то с оптикой. Еще мины ставить умели – за ними гнаться по лесу, так медленно и под ноги глядя, а то в клочья порвет.

– Особенно на дороге железной – сказал третий боец – каждый день поезда наши под откос пускали. А мы охраняли – страшнее было, чем на передовой. Идешь так по путям, солнышко светит, а в голове одно: вдруг из леса снайпер уже нацелился, сейчас стукнет – и нет тебя!