– На войне так: уж чему быть… – ответил перевязанный – однако про барабанщика я не досказал. Отошел он в елки, по нужде какой, или еще зачем, только барабан свой отчего-то прихватив…

– Барабан-то зачем? – спросил кто-то – можно было и оставить.

– А бог весть – ответил перевязанный – может, оттого что вещь казенная. А может, опасался, что мы шутку какую устроим. Только отошел он – и увидел, как подкрадываются. Схоронился бы, может и не заметили – но ударил он тревогу, всех разбудив. А “лешаки” все ж в открытую драться не любили, больше врасплох. Схватили мальца, и в лес – а что они с пленным нашими делали, не приведи господь: уж лучше сразу, чем им в руки живым… Так мы после все просили, чтобы его не в без вести пропавшие писали, а в павшие геройски. Хоть так – если уж нам теперь прощения у него за все бывшее не получить.

– У нас потому многие “круглыми сиротами” записывались – вставил слово еще один боец – только очень плохо тогда, без писем из дома, чтобы не узнали. Опять же, наоборот – если что геройское совершишь, семье добавочный паек положен. Может и нужен был такой указ, да только не по правде это. На войне всякое бывает: сгорел, завалило, не нашли – тебе уже все равно, а родных-то после за что на торф?

– А ну цыц! – ответил матрос – я в чрезвычайке усвоил: если хоть одного засланного или переметнувшегося пропустить, крови после может быть куда больше, чем если даже десять невиноватых в расход! Жестоко – но нельзя иначе. После победы – может, будет по-другому, все эти презумпции, права, милосердие. Или забыли, сколько заговоров было, разоблаченных? Сколько мятежей контры – в нашем тылу?

– Может и верно, если по уму – согласился перевязанный – а все ж не по-людски так, со своими. Помню, был у нас в роте один такой – так никто с ним даже табаком не делился. Потому как знали – следит он зорко за всеми, и докладывает куда следует. Ты слово скажешь, не подумав – и тебя после так вызовут куда надо, что можешь и не вернуться. К врагам беспощадность – а своих за что?