– Это что ж выходит: ждать, когда контра вред причинит, и только тогда ее к стенке? – насмешливо спросил матрос – или лучше заранее, пока еще не успеет? Я в первую свою чрезвычайку пришел, совсем ничего не зная – так меня сразу, без всяких академий, отправили с ребятами гуся одного брать, из бывших, в заговоре состоял, раскрыли вовремя. С поличным взяли, без всяких сомнений – дело ясное, в расход, прямо во дворе! Квартира господская, обыск – тут же жена, дети. Заметил я, что мальчишка, лет десяти, на нас смотрит, как зверек лютый – и старшему сказал, мимоходом – а мог ведь и забыть! Так старший приказал – мальца тоже! А мне выговор сделал – что едва не прозевал: вырос бы после убежденный враг трудового народа, и что бы успел натворить? Добрыми после будем, когда коммунизм настанет – как у Гонгури: не судить, а лечить – потому как если кому тот порядок не понравится, так он точно сумасшедший! Мы все ж с разбором – только явную контру в расход, а если свой слабину показал, но можно еще его в строй обратно – так на фронт его, чтобы кровью своей доказал и искупил!

– Все ж правильно тебя из чрезвычайки за перегибы вычистили – заметил перевязанный – рядом с тобой быть, что с танком! Свой ли, чужой – все одно задавит, если под гусеницы угодишь. Контру в расход – это, конечно, хорошо. А гансов ты много к небесному фельдмаршалу отправил, флотский? Или – не приходилось?

– Не приходилось! – буркнул матрос – в год, как та война началась, я малолетком был, как этот вот поэт! В подвале родился – там же вырос. К мамке, пьяные приходили – меня, на улицу, в дождь ли, в снег. А после, на деньги те, она мне – хлебушек, теплый еще! Я тоже, как подрос – добывал, что, где и как мог. Сытых и чистых – ненавидел, люто! В день тот, мне семнадцать стукнуло – и мамка мне двугривенный, на кинематограф.