Самое удивительное в деле Окладского - это стремительность, с которой он превратился в штатного провокатора охранки. В самом деле, еще 31 октября, в своем последнем слове на суде, он гордо заявил, что не просит смягчения своей участи, и если суд смягчит свой приговор, то он "примет это за оскорбление". Но уже в ночь с 3 на 4 ноября, в "беседе" с Комаровым, Окладский взмолился о помиловании и произнес роковые слова о том, что Квятковский совершил четыре преступления, а он, Окладский, только одно. На следующий день, 4 ноября, когда Комаров объявил Окладскому о помиловании, он уже был окончательно "обработан". А через несколько дней Окладский уже стал охотно выполнять свои первые "задания"...

Он начал с того, что по требованию охранки перестукивался с сидящими в соседних камерах революционерами и, выпытывая у них важные сведения, потом передавал их своим новым хозяевам. Потом его стали подсаживать в камеры к политическим заключенным. Потом ему секретно предъявили арестованных, не желавших себя называть, и Окладский, разглядывая их в тюремный глазок, опознавал тех, кого знал. Так, например, он опознал народовольца Тригони, а в дальнейшем был арестован охранкой и Андрей Желябов, часто встречавшийся с Тригони на конспиративной квартире "Народной воли". Есть основания полагать, хотя Окладский это и отрицал на суде и следствии, что и сам Желябов был также "секретно" опознан Окладским. Дело в том, что Желябов, будучи арестован, скрывал свою фамилию. Тригони в своих записках "Мой арест в 1881 году" рассказывает, что Желябов неожиданно был опознан прокурором Добржинским, знавшим Желябова по знаменитому "процессу 193", слушавшемуся в 1878 году.

- Желябов, это вы?! - воскликнул Добржинский, когда арестованный, имя которого было неизвестно, был введен в его кабинет.

- Ваш покорный слуга, - ответил, иронически улыбаясь, Желябов.

Но очень возможно, что Добржинский на самом деле не опознал Желябова, а был уже осведомлен, что этот таинственный арестант - Желябов.