Я встрепенулся. История "Народной воли", вписавшей столько ярких страниц в книгу русского революционного движения, всегда меня занимала. А тут представляется возможность увидеть крупного провокатора!.. Я сразу пошел в кабинет Игельстрома.

Там, перед письменным столом Игельстрома, сидел, задумавшись, благообразный старичок с аккуратно причесанной бородкой и глубоко сидящими маленькими колючими глазками. Он встал при нашем появлении и очень внимательно посмотрел на меня, которого видел впервые.

Это и был Окладский, он же Иванов, он же Петровский, он же Александров, он же Техник. За его спиною стоял конвоир - молодой, стройный парень с румяным, почти детским лицом и кимовским значком на гимнастерке.

- Итак, вернемся к нашей беседе, - начал Игельстром, сев за свой стол. - Вы продолжаете писать свои показания?

- Так точно, - ответил Окладский, искательно и чуть подобострастно заглядывая прямо в глаза Игельстрому. - Пишу, можно сказать, по мере сил и преклонных лет своих... Дело идет.

- Хорошо, - произнес Игельстром. - Но вот я прочел первую часть ваших "воспоминаний", как вам угодно было их назвать, и могу как читатель выразить некоторые, так сказать, претензии...

- Весьма благодарствую, - ответил Окладский. - Но сами знаете, я из рабочих, лицеев не кончал, так что в смысле стиля и прочего...

- Ну, во-первых, дело не в стиле, а совсем в другом. Во-вторых, я на вашем месте так не подчеркивал бы свое пролетарское происхождение. Вот вы сами пишете: "Отец мой крестьянин деревни Оклад, Новоржевского уезда, приписался к мещанскому обществу города, вследствие чего и получил фамилию Окладский, затем занялся мелочной торговлей". Это так?

- Так точно. Я писал.

- Вы пишете далее, что родились в тысяча восемьсот пятьдесят четвертом году. Значит, отец тогда уже был торговцем.

- Был. Не скрываю.

- Похвально, что не скрываете. Но прискорбно, что вы скрываете другие, гораздо более важные обстоятельства...