Когда амбалы наконец укатили, Задуйветер снял наручники, протянул Бандуре права (после того как Андрея тормознули на Винницком КП, права он отчего-то засунул в задний карман брюк, теперь вышло - счастливая случайность) и показал на дверь:
– Иди, хлопец, знайдешь документы - прыходь, никуды твоя машина не денется.
И Андрей пошел вдоль дороги, разминая затекшие кисти рук.
«А чего еще делать-то?…»
На краю села умылся у колодца и привел в относительный порядок одежду.
На смену вечеру быстро пришла ночь. Андрей свернул в поле, рассудив, что голосовать в свете фар - «один черт бестолку, а вот угодить под колеса намного легче, чем днем». Кроме того, у него раскалывалась голова, а грудная клетка выглядела одним большим кровоподтеком. И, наконец, Андреем отчего-то овладело такое предчувствие, будто «спортсмены» еще вернутся. Или поджидают где-то впереди. И то и другое не сулило ничего хорошего.
«На сегодня с меня довольно, - сказал, поежившись, Андрей, - от ночевки в лесопосадке еще никто не умирал. Май - не февраль, слава Богу. Перекантуюсь».
К рассвету синяки и ссадины распухли до угрожающих размеров. Левый глаз полностью затек. Андрей продрог до костей и чувствовал себя гораздо хуже вчерашнего. Он с трудом поднялся на ноги, - «не лежать же весь день в кустах?» - отряхнул с себя черные прошлогодние листья, уныло покачал головой, - «ох и видок у тебя, приятель», - и, прихрамывая, выбрался на дорогу.
Каждый шаг отдавался в ребрах, но Андрей упрямо шагал вдоль обочины, горячо сожалея об аптечке, забытой на заднем сидении «Жигулей».