Гордий неловко, конечно, сказал. Примолк.

- Чего молчишь, свет Семеныч Гордий?

- Думаю.

- Ты откуда звонишь-то?

- С пригородного вокзала.

- Так садись на тринадцатый трамвай...

Она стала объяснять, как лучше к ним доехать, хотя дорогу к ним он знал прекрасно.

С Федором Басмановым его связывали давние узы профессиональной дружбы. Где-то в середине войны встретились они на одном из процессов группы, если подбирать точные слова, мародеров-подонков. Курочили солдатские посылки, вынимали, что было в них ценного. Басманов тогда держал охрану здания, где проходил суд (разгневанные жители городка, в основном женщины, могли устроить самосуд). Гордий, только месяц назад выписанный из госпиталя после тяжелого ранения, вел защиту подсудимых. Вел он эту защиту умно, страстно, выискивая всякую зацепку, чтобы облегчить участь этих, потерявших человеческий облик, но охраняемых законом людишек.

Конечно, из зала неслись выкрики:

- Купленный!

- Сколько дали тебе?

- Расстрелять всех сразу!

Если бы не Басманов, туго пришлось бы, пусть и государственному защитнику, но защитнику по сути нелюдей.

Как-то с самого начала сошлись, понравились друг другу. Все послевоенные тяжелые годы перезванивались, писали по праздникам открытки, поздравляли с днем рождения. А последних лет десять встречали вместе новый год. Со смертью жены Гордия, веселой улыбчивой Нюши, связь замерла. Басманов, выросший по службе до ответственного работника прокуратуры республики, приезжал к товарищу раза три. Гордий скучно принимал гостя, вообще, показалось Басманову, тяготился им, как и лишними людьми в квартире, где некогда так весело, просто, душевно хозяйствовала Нюша. Видно, горе его убило, память воскрешала все новые подробности такой тихой, очень душевной, совместно праведной жизни, он не мог жить без Нюши. Все без нее не устраивало, всем он лишним теперь тяготился. В свои шестьдесят три он остался по сути один. Три сына его служили в армии, разбросала их военная судьба.