- Дрянь какая! Ему толкуешь, чтобы признался, а он на своем стоит!

- ...Почему вы не отправили жалобу по адресату?

- Он - козел... Понимаете, козел!

- Кто?

- Он... Он - козел... Этот козел, - Дмитриевский злобно ощерился, следователь... В изолятор пришел. - Он опять заплакал. - Вы за грубость простите... Я... Он уговаривает не потому, подумалось мне, что боится за себя - он боится за меня. Меня могут судить по другой статье, а это уже вышка. Понимаете? Причем же он? И я взял назад это письмо-заявление. Я подумал: в самом деле станут разбираться как-то иначе, все пойдет не так, не так... И - покатилось к вышке... Я уважаю вас, может, кому и верю, так это вам...

- Этого на вашем месте на сегодня мало, Дмитриевский, - жестко сказал Гордий.

- Но что же еще! Что же делать, Иван Семенович? Что прикажете делать? Ведь даже вы... Сколько вас не было у меня? Четыре месяца и три дня... Что делать? Что делать?..

- Будьте твердыми. Это теперь, наверное, главное. - Гордий понимал, что говорит как-то неубедительно, не находит тех слов, чтобы этот изуверившийся человек хотя бы капельку понял его, вдохновился, сумел выпрямиться, поглядеть на людей твердо, с полным достоинством.

- Помогите мне! - чуть ли не взмолился адвокат. - Теперь появился шанс, вы понимаете? Все может завертеться по-другому. Теперь есть у вас основание говорить правду. Не противоречьте, если потребуются новые показания. Не говорите заведомой чуши. Не говорите с чужих слов. Говорите лишь то, что было. Пишите только правду. Напишите в ближайшее время правду!

- Да, да... Правду! - Дмитриевский тут же спрятал глаза. - А если... Да! Впрочем... И все-таки... Долго вас не было, долго, Иван Семенович... Я уже подумал - все, Дмитриевский, все!

- Я болел. - Он не сказал правду. Он не только болел. У него умерла жена.

- Болели? Да, болели... Болели... Жаль! Такие, как вы, не должны болеть! Такие не должны вообще умирать, понимаете? Я слабый, как оказалось, никчемный...