На первых порах он так обрадовался и испытал такое облегчение, увидев Дикштейна целым и здоровым, с той же самой улыбкой до ушей, что не присмотрелся к нему поближе.

И только теперь он обратил внимание, что его приятель не просто худ; он выглядел изможденным. Нат Дикштейн всегда был невысоким и худеньким, но теперь от него, казалось, остались одни кости. Кожа неестественно белого цвета и большие карие глаза за пластмассовой оправой очков лишь подчеркивали это впечатление. В проеме между обшлагом брюк и носков виднелась полоска бледной кожи ноги, смахивающей на спичку. Четыре года назад Дикштейн был загорелым, жилистым, жестким, как кожаная подметка армейских ботинок британской армии. Когда Кортоне, что нередко бывало, рассказывал о своем английском приятеле, он неизменно добавлял: "Самый выносливый, умный и отчаянный вояка, который спас мою чертову жизнь, и ей-богу, так оно и было".

- Потолстел? Нет. - Дикштейн покачал головой. - В стране по-прежнему железное нормирование, приятель. Но мы как-то справляемся.

- Ты знавал и худшие времена.

- И как-то выживал. - Дикштейн улыбнулся.

- Ты попал в плен?

- Под Ла Молиной.

- Черт побери, как им удалось скрутить тебя?

- Очень просто. - Дикштейн пожал плечами. - Пуля попала в ногу, и я вырубился. А когда пришел в себя, уже валялся в немецком грузовике.

Кортоне глянул на ногу Дикштейна.

- Все зажило?

- Мне повезло. В лагере оказался медик - он и срастил мне кость.

Кортоне кивнул.

- И еще концлагерь... - Он подумал, что, может быть, не стоит спрашивать, но ему хотелось знать, как там было. Дикштейн отвел глаза.

- Все было сносно, пока они не узнали, что я еврей. Хочешь чаю? Выпить нечего.