Ей было интересно не сколько я зарабатываю, а что думаю. Не как у меня с женой, а как у меня на работе… Ее экстравагантная женственность скрывала и одновременно подчеркивала ум, как какая-нибудь юбка с разрезом… Под утро я отупел и перестал понимать то ли мне действительно так жалко Маришу, то ли себя, скотика, у которого женщины такого класса может уже не быть никогда.

Мозг отключался, я уже стал надеяться на сон, но тут врубился желудок, и я прошлепал на кухню. Рука было потянулась к консервам, но приступ отвращения к себе заставил вытащить супчик и хлебать эту холодную отраву.

А тут и Софья Моисеевна пожаловали — в ночной рубашке, но при челюстях.

То ли жизни меня поучить, то ли на мою агонию посмотреть.

— Боря, — сказала она грустно. — Клянусь жизнью Леночки… Я отравила только собаку… Я яд-то не выкинула, потому что боялась — вдруг кто отравится… И мне говорили, тут крысы…

С логикой у Софьи Моисеевны была, конечно, полная лажа. Потому-то я ей и поверил. Врет она всегда крайне продуманно.

— А кто же? — тупо спросил я.

Теща пожала плечами:

— Я не знаю, как принято здесь и сейчас, но я за свою жизнь видела несколько отравительниц и ни одного отравителя… Я уловила сегодня, что ты знал кого-то из убитых… Подумай, кто тебя здесь может так сильно ненавидеть?

Я честно подумал:

— Здесь я жил мирно, вы же знаете.

— А твои старые враги? Были среди них кто-нибудь с чем-нибудь еврейским?

Я не стал хамить, хотя очень хотелось, а просто красноречиво посмотрел на тещу. Но мой очень старый и очень кошерный враг тупо разглаживал на коленях ночную рубашку, словно надеясь, что на ткани выступит имя убийцы.

— Ну конечно, — сказал я. — Что еще везти из Союза, как не старые счеты?!