– Значит, с того времени полгода прошло,– заметил Гольст.– Ну, а дальше что?

– Ушел Валериан Ипатьевич. Потом звонил чуть ли не каждый день. Все спрашивал, нет ли от Нины весточки,– всхлипнула Кулагина.

– А может быть, она у кого-нибудь из ваших родственников?– спросил Георгий Робертович, подождав, пока Тамара успокоится.

– Да что вы, товарищ следователь! – отмахнулась Кулагина.– У нас из родных осталась одна мамаша. Почти слепая. Ей-то я сразу написала. Но она о Нине ничего не слышала. Не приезжала она к ней.

– Где живет ваша мать?

– В колхозе. Под Батайском.

– Вы сами оттуда?

– Мы ростовские. В гражданскую войну потерялись. Нина еще совсем малышкой была. Милостыню просили, в подвалах ночевали.– Кулагина тяжело вздохнула.– Помыкали горюшка. Хорошо еще, что воровать не стали, не сбились с пути… В детдом нас определили. Потом уж мамаша разыскала…

– Нина, насколько я понял, младше вас? – спросил Гольст.

– Да,– кивнула Кулагина.– Я старше ее на три года.

– А каким-нибудь знакомым вы писали?

– Как же, писала. И подруге нашей в Ростов, Глаше Самсоновой. Вместе в детдоме воспитывались. Она теперь учительница. И еще одной подруге в Ставрополь письмо посылала.

Кулагина раскрыла ридикюль и вынула несколько сложенных вдвое конвертов с письмами.

– Вот, отвечают, что Нина у них не была. И вообще она уже давно никому не пишет.

– А что думает по поводу ее исчезновения Валериан Ипатьевич?

– Да уж не знаю, что у него на уме.– Тамара долгим взглядом посмотрела в окно.– Еще другую найдет. Мужики, они и при живых-то женах на сторону заглядываются… Правда, клялся мне: если Нина вернется, совсем по-другому жить станут. Если она захочет, пусть работает.