Мы поднялись по узкой лестнице наверх, этажа на три, и оказались во внутренней части элеватора. Марголис открыл дверь пожарного выхода, и я чуть не оглохла от обрушившегося на барабанные перепонки грохота.

Повсюду клубилась пыль. Она колыхалась в воздухе, ложилась слоями на стальные балки, толстым скрипучим ковром собралась на металлическом полу. Мои белоснежные кроссовки моментально стали серыми. Ноги скользили по полу, а волосы под жесткой каской слиплись и обвисли.

Мы стояли на узком трапе, глядя вниз, на бетонный пол зернохранилища. От падения нас защищали лишь тоненькие перильца. А внизу двигались длинные ленты конвейеров. Я подумала, что если сейчас свалюсь, то табло над главным входом придется подправить. Там было написано: «9640 человеко-часов без ЧП».

Справа от меня стоял Пит Марголис. Он схватил меня за плечо и стал что-то объяснять, отчаянно жестикулируя. Я покачала головой, давая понять, что ничего не слышу. Тогда Пит наклонился к самому моему уху.

— Зерно поступает вон оттуда, — проревел он. — Там его ссыпают с вагонеток, потом оно идет по конвейеру.

Я кивнула. Главным виновником грохота и лязга были именно конвейеры, но и подъемник, доставлявший вагонетки на девяносто футов вверх, тоже вносил свой вклад. Ленты конвейеров переправляли зерно из зернохранилища к гигантским воронкам, а оттуда оно уже сыпалось в грузовой трюм корабля. При этом поднимались жуткие тучи пыли. Большинство рабочих носили респираторы, но уши, по-моему, никто не затыкал.

— Пшеница? — прокричала я Марголису на ухо.

— Ячмень. Тридцать пять бушелей на тонну.

Он крикнул еще что-то Филлипсу, и мы вышли на балкончик, нависший над причалом. Я жадно вдохнула холодный апрельский воздух; уши наслаждались относительной тишиной.