И вот почему. — Повинуясь привычке, Корнач снова достал из кармана плаща пачку сигарет, но, спохватившись, немедленно убрал ее назад, тяжело вздохнув. — Во-первых, ты, Владислав, мой старый боевой товарищ и я хорошо тебя знаю, — принялся загибать пальцы генерал, глядя мне в глаза. — Во-вторых, ты действительно хороший священник, именно такой, который сможет работать с... гм... весьма специфическим контингентом монастырской тюрьмы. Ну и в-третьих, и это плавно вытекает из предыдущего пункта — ты как-никак все-таки бывший офицер спецназа ВДВ, прошедший специальную подготовку, и, случись что, сможешь за себя постоять... И пожалуйста, не надо мне доказывать, что это не имеет к данному делу никакого отношения! На Каменном сидят не люди — звери!

Ведь если кто-то, а таких, как я понимаю, будет немало, захочет тебе исповедаться, то ведь не станет он этого делать в присутствии охранников! Вы останетесь с ним в камере один на один. А что, если для этого зверя исповедь — только предлог, чтобы, уже имея пожизненное заключение, удовлетворить свою эвериную жажду крови и доставить себе удовольствие свернуть шею доверчивому попу?! Или ты считаешь такие меры предосторожности напрасными?

— Возможно, вы и правы, генерал, — я не нашел против слов Корнача весомых контраргументов, — но мне как-то с трудом верится, чтобы все, о чем вы сейчас говорили, было единственной причиной, по которой вы остановили свой выбор именно на мне. Ведь правда, товарищ генерал? Есть еще что-то, что я должен буду делать для вас и вашей организации?

— Узнаю капитана Аверина, — чуть улыбнувшись, покачал головой Корнач, — Да, есть еще кое-что, но чисто символически... Понимаешь, Влад, любая тюрьма — это отдельный, замкнутый мир, в котором царят свои законы не только среди заключенных, но и среди охраны и ее руководства. На зоне, огороженной колючей проволокой и наблюдательными вышками, хозяевами жизни являются двое — начальник лагеря и — «пахан».