Тут Полякова остановилась передохнуть.

Коллектив молчал, обалдевший от сведений.

«Дура она или притворяется?» — подумала Надежда.

— И зачем ты это сделала? — не выдержал кто-то из мужчин. — Зачем столько лишнего наболтала?

Полякова сделала круглые глаза.

— Ну как же, меня же оперуполномоченный спрашивал, я же должна ему правду говорить!

«Притворяется», — решила Надежда.

Тут вступила Пелагея Никитична. Она работала в институте с незапамятных времен, вечно жаловалась на болезни, каждый год собиралась на пенсию, но почему-то не уходила, и по праздникам, ударившись в воспоминания, рассказывала, что сейчас-то работать — это что, а вот раньше, когда на госиспытания выходили, аппаратуру сутками настраивали, и вот тут стояли раскладушки, и все сотрудники на них по очереди спали. После этого она начинала рассказывать, что это сейчас она, конечно, немолодая, а раньше была так очень даже ничего себе, и прежний начальник, Николай Иванович, часто на нее заглядывался.

— Понятно теперь, почему вы так часто про раскладушки вспоминаете, — сдуру как-то ляпнула Надежда, и с тех пор отношения с Пелагеей были безнадежно испорчены.

— А ведь и правда, — запела Пелагея, — ведь здорово он кричал, уволить обещал, да в чем там дело-то было? Надя, ты близко сидишь, неужели ничего-таки не слышала?

— Не имею привычки, — начала было Надежда, но тут вошел начальник.

— Похороны в четверг, — тихо сказал он.

Следующий день прошел в унылых хлопотах, начальника все время куда-то вызывали: то в дирекцию, то некролог редактировать, то в партком, как будто если партком не разрешит, то человека и не похоронят.