Он тоже чувствовал себя в аэропорту неуютно. Но его ощущения не имели ничего общего с растерянностью матери. Просто здесь, среди обилия провожающих и встречающих, среди странной, почти сюрреалистической картины смешения языков и народов на маленьком искусственном островке, он вдруг ощутил странную двойственность, характерную для большей части провожающих: чувствовать себя одновременно уезжающим и остающимся. Чувство это было неприятным и слегка болезненным. Вообще, если бы в аэропортах (или на вокзалах, автостанциях) проводилось специальное психиатрическое тестирование, людей с симптомами раздвоения личности оказалось бы куда больше, чем предполагает медицина.

Сарра внимательно посмотрела снизу вверх на чуть отрешенное лицо сына и спросила:

– Ты меня слушаешь?

– Что? – очнулся Натаниэль. – Да, слушаю, слушаю. Ты велела зайти к Артуру в магазин и рассчитаться по твоей карточке. Не волнуйся, все сделаю. Сегодня же. За свет и газ тоже.

– А телефон? – вспомнила Сарра. – Вчера счет пришел, ты опять наговорил на ползарплаты.

«На три зарплаты», – мысленно поправил Натаниэль, вспомнив состояние своего банковского счета.

– И за телефон заплачу, – терпеливо сказал он. – Выбрось все из головы. Что это будет за отдых, если ты все время будешь беспокоиться по пустякам?

Сарра с сомнением покачала головой.

– Ты же опять будешь есть где попало и что попало, – сказала она. – А потом начнешь жаловаться, что у тебя то болит и это болит…

Натаниэль не помнил, чтобы когда-нибудь жаловался на здоровье, но промолчал.

– Сорок лет уже, – с деланной досадой заметила Сарра. – А все как маленький: тебе не напомнишь, так сам никогда не подумаешь. В казане жаркое, в белой кастрюльке куриный бульон. В красной миске – шницели, готовые, только не ешь холодными, разогревай в микроволновке.

Очередь к стойке была невелика – человек десять-двенадцать. До посадки оставалось полтора часа.