Как всегда, Эсси показалась мне частью почвы, на которой она выросла и укоренилась. Я знала, что значили для нее эти участки и как больно ей, наверное, было продавать один из них, но, увидев стопки журналов по аэронавтике и специальных технических ежегодников, лежащих на кухонном столе, где раньше была исключительно литература по растениеводству, я поняла, что Эсси вознаграждена с лихвой и ни о чем не жалеет.

Потом я вспомнила, как она освободила маленькую бабочку-голубянку, и подумала, что мы с ней тоже пленены, каждая по-своему: я — вдовая женщина, жертва социальных условностей, она — сирота при живых родителях, задавленная деспотом-отцом, фанатичным пресвитерианским священником, почти никогда не выпускавшим ее за пределы Острова. Одинокие ночи, с их безумными надеждами на лучшую долю; череда унылых дней в окружении людей с узким кругозором, ничего не видевших за пределами Острова… Я видела крайнюю нужду Эсси: ее «Пот-Поурри» давно нуждалась в ремонте, а ее сад — в расчистке. Но наше увлечение давало нам новые возможности — жить полной жизнью мы могли только там, в поднебесье.

Эсси вскипятила воду, заварила чай, и мы с ней предавались захватывающим воспоминаниям о своем последнем полете, когда мы опробовали новое снаряжение над Брендивайской долиной, в Пенсильвании. Мы тогда медленно скользили под облаками, а внизу разворачивался сельский ландшафт: сочная весенняя зелень, цветущие сады, пробудившиеся после зимней спячки фермы. Эсси взяла с собой бутылку «краг брута» и охладила ее в кулере. Ко времени приземления мы с ней вели себя будто расшалившиеся девчонки — пели и хохотали, как сумасшедшие. Сопровождавшая нас в джипе добровольная наземная группа явно не одобряла такого поведения, считая, что это непрофессионально, но мы не обращали на них внимания. То был незабываемый день. Теперь же наш, и только наш возлюбленный аэростат, заботливо упакованный, хранился вместе с гондолой и всем прочим в помещении гаража Эсси, неподалеку от ее дома, ближе к концу галечной косы.