– Что? Почему?

– Ты так говоришь, словно не имеешь понятия, что делалось в твоем доме.

– Ну, знаешь… Вместо сочувствия! Я к тебе как к близкому человеку обращаюсь. В том-то и дело, что всю неделю я сиднем сидела дома, опять разболелось колено. И я ничего не понимаю. Не могла же я не заметить какой-то незнакомой бабы, которая у меня поселилась? И с чего, скажи на милость…

– Вот именно, – перебила я. – Даже если бы ты протрепалась с голландской полицией всю ночь, толку от них чуть. Хоть и говорят по-английски.

– И очень хорошо говорят.

– Насколько мне известно, ты тоже. Но с нашей родной полицией шутки плохи. И ты уж постарайся не вести себя как законченная тупица…

– Вот спасибо!

Не за что. Слушай и мотай на ус. Они станут тебя расспрашивать, а из вопросов можно многое понять. Вот ты и попытайся сообразить, откуда вообще взялось такое предположение, ну, о том, что эта баба побывала в твоей квартире. И даже проживала там. Слушаешь меня?

– Очень внимательно.

– Почему вдруг они ею заинтересовались? Она что, в розыске? И у голландцев, и у наших? А баба ведь английская. Вмешался ли Интерпол? Что ей инкриминируют? Терроризм? Наркотики? Короче, постарайся разузнать как можно больше.

Мартуся так сосредоточенно пыхтела в трубку, что мне стало ясно – все уразумела и собирается с силами. Наконец она отозвалась:

– Попробую. Как думаешь, может, мне прикинуться сладкой идиоткой?

– Очень хорошо, – похвалила я. – Сладкие идиотки всегда в чести у мужиков, особенно симпатичные. Когда полиция растолковывает тебе каждый вопрос на разные лады, точно деревенский староста корове на меже, у тебя появляется шанс сообразить, о чем идет речь. Холера, уже берег виден.

– Ты где собираешься ночевать?

– Еще не знаю. Зависит от того, куда успею засветло доехать. Может, и до Познани удастся.

– Ой, кажется, уже идут! – раздался в трубке панический вопль. Можно было подумать, что по ступенькам Мартусиного подъезда грохочут сапожищи царских жандармов и ее вот-вот уволокут в Сибирь по этапу.