— Ну и что? — спросил он, садясь за стол. — Ну, добудем эти документы, а дальше?

— Там имена, там факты.

— Кому это теперь нужно?

— Нам. Тебе, мне, ему вот, Федору Кондратьеву. — Ленард говорил нервно, почти раздраженно. — Эти имена в престижных списках, эти люди сейчас у власти. Разоблачение сволочей — разве не наша с вами обязанность? Если хоть одному подставим ногу, считай, десять грехов отпустится.

— А я вроде бы безгрешный…

— Так ведь продают Россию! — совсем уж неприлично заорал Ленард. Оптом и в розницу продают. Тебе все равно?!

Миронов потянулся к бутылке, разлил водку.

— Давайте выпьем. Когда-то мы играли в сыщики-разбойники, клялись: "Предатель не имеет права жить".

— Это ответ?

— Копаться в говне властей предержащих нет никакого желания. Но предателей надо изводить. Это во мне с детства.

— Тогда давай. Подбери одного-двух помощников, кому веришь. Есть такие?

— Найдутся.

— Тогда чокнулись. А потом я вам кое-что расскажу. Не все накинулись на рыночное хлёбово, что у нас, что в Германии, есть еще настоящие люди и там, и тут. Ну, подняли.

Они выпили и долго, молча закусывали.

4

На сорок втором километре Рижского шоссе их обогнал черный «Мерседес», обдав ветровое стекло веером брызг. Эта новая дорога — что тебе европейский автобан — широка и чиста, машины на ней редки, и выбоин с дождевой водой наищешься. А тут совпало. Миронов выругался и принял на обочину, чтобы протереть стекло, а заодно поставить «дворники», о которых, выезжая, всегда забывал. Вылез, осмотрел свой видавший виды «жигуленок» и еще раз выругался.

— Не порть настроение, — сказал сидевший сзади Мурзин.

— Нашел из-за чего злиться, — в свою очередь проворчал Маковецкий, третий собрат неразлучной троицы, которую сами они именовали коротко и многозначительно — МММ.