— Сколько говна! — вслух сказал он.

Дебилы, сидевшие слева, оторвались от своих сосок, оглянулись на него.

— Чего, дядя?

— Все говно! — с вызовом повторил он.

Парни засмеялись: миазмы злобы были им привычны и понятны.

Злобы у Мурзина хватало. Последние дни он ночевал в доме Миронова, в одночасье превратившемся в узилище слез и неухоженности. Родственницы Катерины приехали только вчера. Две шустрые женщины как-то сразу заполнили собой дом. Сегодня пораньше Мурзин собирался уехать к себе домой, в Луговую. Но утром, выйдя на улицу, он увидел машину Миронова, сиротливо осевшую на бок: два правых колеса были сняты. Вид изуродованного «жигуля» окончательно доконал. Мурзин сел на низкую, из водопроводных труб оградку газона и чуть не заплакал. Если бы в этот момент попался ему грабитель, он бы его убил без сожаления, честное слово.

Какой-то дед, гулявший с тонконогой собачонкой на поводке, остановился возле машины. Собака тут же обнюхала оголенный тормозной диск и задрала ногу. Дед отдернул собаку так, что она перевернулась.

— Что, плохо дело? — спросил дед.

— Хуже не бывает.

— Не горюй. Бывает и хуже.

Странное дело, но короткий этот диалог помог Мурзину сбросить вяжущую тяжесть апатии. Даже вспомнился анекдот о том, чем отличается пессимист от оптимиста. И верно ведь, могло быть хуже. Если бы колеса украли три дня назад, как бы он без машины мотался по похоронным инстанциям?

А потом подошел какой-то человек, деловито осмотрел машину, повернулся к Мурзину.

— Это поправимо, Александр Иванович.

— Откуда вы меня знаете?

— Знаю, — сказал незнакомец. — И на похоронах видел, и вообще.

Мурзин удивленно поднял глаза. Человек как человек, домашние брюки без официальной складки, свободная рубашка-распашонка, как есть пенсионер, только что моложав. Но белый шрам на щеке говорил о том, что и ему досталось в этой жизни.