На этом они расстались. Мурзин прошелся по переулку, остановился у киоска, торгующего всякой всячиной, купил блокнот в кожаном переплете, который вполне можно было использовать в качестве бумажника, сунул его в задний карман брюк, похлопал удовлетворенно: хоть палкой бей — защитит.

Переулок вывел на Тверской бульвар. Так Мурзин оказался здесь в соседстве с экзотическими дебилами. Пора было уходить, а он все сидел в странном оцепенении. Тоска теперь не угнетала, но, видно, сказывались перегрузки последних дней.

Сухощавый лысеющий гражданин, в костюме и при галстуке, что было удивительно на такой жаре, не спрашивая разрешения, уселся рядом, отгородив Мурзина от парней.

— Не помешаю? — запоздало спросил он.

Мурзин мотнул головой и чуть отодвинулся.

— Не слышали, какой сегодня курс доллара?

— Не интересуюсь.

— Да? — искренне изумился сосед и откинулся к спинке скамьи, оттянул на горле галстук. — Уф, жарко. Сколько градусов, не знаете?

— Сорок, — резко ответил Мурзин.

— Не может быть!.. А-а, намекаете? Ни-ни, честное пионерское.

Справа, ни слова ни говоря, уселся на край скамьи другой гражданин, без костюма и без галстука, но чем-то неуловимым похожий на того, что сидел слева, тоже откинулся на спинку скамьи, принялся обмахиваться газетой.

— Позвольте газетку взглянуть? — попросил левый сосед.

— Она, вроде, мне потребна, — ответил правый.

— А вы мне половинку.

Они зашуршали газетой за спиной Мурзина, заставив его наклониться вперед. Процесс деления газеты затягивался, и Мурзин, не выдержав, встал. Не оглядываясь, он перешел дорогу, запруженную машинами, и пошагал по бульвару сам не зная куда, лишь бы подальше от всей этой мерзости. Почему-то именно в этот момент особенно остро почувствовал он свою причастность к всенародным утратам, свою личную ответственность за случившееся со страной.