простой справедливости; потоки слез и конвульсии самоистязания так же

безобразны в самой скромной частной жизни, как и на сцене всемирной истории; и безобразны они в том и в другом случае единственно потому, что вредны, то

есть доставляют одному человеку или многим людям боль, не выкупаемую никаким

наслаждением.

Искусственная грань, поставленная человеческим невежеством между

историею и частною жизнью, разрушается по мере того, как исчезает невежество

со всеми своими предрассудками и нелепыми убеждениями. В сознании мыслящих

людей эта грань уже разрушена, и на этом основании критик и историк могут и

должны приходить к одним и тем же результатам. Исторические личности и

простые люди должны быть измеряемы одною меркою. В истории явление может

быть названо светлым или темным не потому, что оно нравится или не нравится

историку, а потому, что оно ускоряет или задерживает развитие человеческого

благосостояния. В истории нет бесплодно-светлых явлений; что бесплодно, то

не светло, - на то не стоит совсем обращать внимания; в истории есть очень

много услужливых медведей, которые очень усердно били мух на лбу спящего

человечества увесистыми булыжниками; однако смешон и жалок был бы тот

историк, который стал бы благодарить этих добросовестных медведей за чистоту

их намерений. Встречаясь с примером медвежьей нравственности, историк должен

только заметить, что лоб человечества оказался раскроенным; и должен

описать, глубока ли была рана и скоро ли зажила, и как подействовало это

убиение мухи на весь организм пациента, и как обрисовались вследствие этого

дальнейшие отношения между пустынником и медведем. Ну, а что такое медведь?

Медведь ничего; он свое дело сделал. Хватил камнем по лбу - и успокоился. С