него взятки гладки. Ругать его не следует - во-первых, потому, что это ни к

чему не ведет; а во-вторых, не за что: потому - глуп. Ну, а хвалить его за

непорочность сердца и подавно не резон; во-первых - не стоит благодарности: ведь лоб-то все-таки разбит; а во-вторых - опять-таки он глуп, так на какого

же черта годится его непорочность сердца?

Так как я случайно напал на басню Крылова, то мимоходом любопытно будет

заметить, как простой здравый смысл сходится иногда в своих суждениях с теми

выводами, которые дают основательное научное исследование и широкое

философское мышление. Три басни Крылова, о медведе, о музыкантах, которые

"немножечко дерут, зато уж в рот хмельного не берут", и о судье, который

попадет в рай за глупость, - три эти басни {9}, говорю я, написаны на ту

мысль, что сила ума важнее, чем безукоризненная нравственность. Видно, что

эта мысль была особенно мила Крылову, который, разумеется, мог замечать

верность этой мысли только в явлениях частной жизни. И эту же самую мысль

Бокль возводит в мировой исторический закон. Русский баснописец, образовавшийся на медные деньги и, наверное, считавший Карамзина величайшим

историком XIX века, говорит по-своему то же самое, что высказал передовой

мыслитель Англии, вооруженный наукою. Это я замечаю не для того, чтобы

похвастаться русскою сметливостью, а для того, чтобы показать, до какой

степени результаты разумной и положительной науки соответствуют естественным

требованиям неиспорченного и незасоренного человеческого ума. Кроме того, эта неожиданная встреча Бокля с Крыловым может служить примером того

согласия, которое может и должно существовать, во-первых, между частного

жизнью и историею, а вследствие этого, во-вторых, между историком и