убивают; она спрашивает: "Долго ли еще мне мучиться?" Она находит неудобным, что смерть не является; "ты, говорит, ее кличешь, а она не приходит" {6}.

Ясно, стало быть, что решения на самоубийство еще нет, потому что в

противном случае не о чем было бы и толковать. Но вот, пока Катерина

рассуждает таким образом, является Борис; происходит нежное свидание. Борис

говорит: "Еду". Катерина спрашивает: "Куда едешь?" - Ей отвечают: "Далеко, Катя, в Сибирь". - "Возьми меня с собой отсюда!" - "Нельзя мне, Катя" {7}.

После этого разговор становится уже менее интересным и переходит в обмен

взаимных нежностей. Потом, когда Катерина остается одна, она спрашивает

себя: "Куда теперь? домой идти?" и отвечает: "Нет, мне что домой, что в

могилу - все равно". Потом слово "могила" наводит ее на новый ряд мыслей, и

она начинает рассматривать могилу с чисто эстетической точки зрения, с

которой, впрочем, людям до сих пор удавалось смотреть только на чужие

могилы. "В могиле, говорит, лучше... Под деревцом могилушка... как хорошо!..

Солнышко ее греет, дождичком ее мочит... весной на ней травка вырастает, мягкая такая... птицы прилетят на дерево, будут петь, детей выведут, цветочки расцветут: желтенькие, красненькие, голубенькие... всякие, всякие".

Это поэтическое описание могилы совершенно очаровывает Катерину, и она

объявляет, что "об жизни и думать не хочется" {8}. При этом, увлекаясь

эстетическим чувством, она даже совершенно упускает из виду геенну огненную, а между тем она вовсе не равнодушна к этой последней мысли, потому что в

противном случае не было бы сцены публичного покаяния в грехах, не было бы

отъезда Бориса в Сибирь, и вся история о ночных прогулках оставалась бы

шитою и крытою. Но в последние свои минуты Катерина до такой степени