Мадяри грубо загоготал. Затем с неожиданным для его грузного тела проворством вскочил на ноги.

— Вы сумасшедший, господин капитан! Бела Миклош Далноки, брат самого Хорти, не был коммунистом, а все же стакнулся с красными. — Он медленно приблизился к Шимонфи, снизил голос и с презрением спросил: — Вы могли представить себе, что ваш шурин, полковник Берецкий, военный атташе нашего посольства в Стокгольме, однажды станет изменником родины?

Шимонфи весь содрогнулся, словно его вдруг ударили в спину ножом. Отказ шурина служить Салаши был самым уязвимым местом в его биографии, и Шимонфи не любил, когда ему лишний раз об этом напоминали.

— Шурина я презираю. И никогда не прощу ему предательства. Но отвечать за его поступки не собираюсь.

Полковник Герман понимающе кивнул головой.

— Лейтенант Таубе!

Таубе вскочил и с готовностью верного служаки повернулся в сторону полковника.

— Что вам удалось заметить интересного в поведении господина Деака?

— Только то, господин полковник, о чем я вам регулярно докладываю. Прапорщик Деак не любит нилашистов. Ведет богемный образ жизни, весел, и не поймешь, когда он шутит и когда говорит серьезно. Свободное время проводит у своей невесты, иногда ходит в ресторан «Семь князей». А если настроение очень хорошее, даже играет на рояле. Больше всего церковную музыку.

— Благодарю, — сказал Герман и повернулся к Шимонфи.

— Ну что, господин капитан? Вы все еще продолжаете настаивать на своем освобождении от должности или поможете нам изловить агента по кличке Ландыш?

Шимонфи смущенно смотрел в пространство перед собой. Обвинения против Габора были действительно тяжелые. Заподозрить Деака вполне логично, только разве Габор мог обмануть и его? Но если это все же так, тогда он, Шимонфи, не имеет права жить дальше. Надо узнать правду, чистую правду. И если Габор в самом деле обманул его, Шимонфи знает, что предписывает честь и долг офицера.