Из всех тех ограблений, в которых мы с Раффлсом оба принимали участие, лишь очень немногие, как стало ясно впоследствии, могут послужить основой для сколь-либо пространных рассказов. И дело тут вовсе не в том, что прочие содержали такие подробности, о которых даже я не осмелился бы упомянуть, а, пожалуй, в том, что они были совершенно лишены хоть чего-либо непредвиденного. Фактически наши планы разрабатывались (Раффлсом) столь искусно, что вероятность заминки, а тем более прокола была сведена к минимуму еще до того, как мы приступали к их реализации. Нас могла разочаровать рыночная стоимость доставшихся нам трофеев, но столкновение с какими-либо непредвиденными препятствиями или же с истинно драматическим стечением обстоятельств было бы для нас событием исключительным. Скорей уж, наши трофеи отличались определенной степенью однообразия, так как, конечно же, лишь самые драгоценные камни стоили тех хлопот и того риска, на которые мы шли. Короче говоря, самые успешные наши вылазки в пересказе представляли бы собой наискучнейшие и сверхпрозаичные произведения «малой формы». И одним из самых неинтересных стал бы рассказ об ардагских изумрудах, которые мы сумели взять через восемь или девять недель после окончания крикетных матчей в Манчестере. Дело с изумрудами, однако, имело последствия, доставившие нам неизмеримо больше неприятностей, чем все остальные наши грабежи, взятые вместе.

Вечером на следующий день после нашего возвращения из Ирландии я сидел у себя дома в ожидании Раффлса, который, как обычно, ушел сдавать добычу. Раффлс предпочитал свой собственный метод проведения этой очень важной для всего нашего дела операции, и тут я с превеликим удовольствием доверялся ему целиком и полностью. Я почти убежден, что он проворачивал подобные сделки в особом костюме — сильно поношенном, но свидетельствовавшем о былом великолепии наряде — и всегда на жаргоне кокни, которым он владел в совершенстве. Кроме того, Раффлс неизменно обращался к одному и тому же скупщику, который, для прикрытия, ссужал под проценты небольшие суммы и потому пользовался дурной славой.