— Как бы мне хотелось умереть! — воскликнул, всхлипывая, Раттер. — Мне следовало бы взять его револьвер и вышибить себе мозги. Он где-то под ним. О Боже мой, Боже!

Колени Джека подогнулись, с ним началась истерика.

Нам пришлось подхватить его с обеих сторон, стащить вниз по лестнице и вывести на воздух.

Вокруг стояла полная тишина, если не считать сдавленных рыданий несчастного слюнтяя, оказавшегося у нас на руках. Раффлс на мгновение вернулся в дом, и все вновь погрузилось во мрак. Ворота открывались изнутри. Мы осторожно закрыли их за собой и пошли прочь.

Нам удалось унести ноги. Нет никакой необходимости описывать наше возвращение. Джек Раттер все еще жаждал возможности быть вздернутым. Опьяненный своим преступлением, он доставил нам больше неприятностей, чем это сделала бы дюжина по-настоящему пьяных субъектов. Вновь и вновь мы стращали Джека Раттера тем, что бросим его на произвол судьбы, что умываем руки. Однако нам всем троим невероятно и совершенно незаслуженно везло. До самого дома нам не встретилось ни души. Да и тем, кто видел нас потом, после прочтения в вечерней газете информации об ужасной трагедии, разыгравшейся в доме на Кенсальском холме, не могла бы прийти в голову мысль о двух молодых людях в сбившихся набок белых галстуках, которые брели, с трудом поддерживая третьего джентльмена, чей облик безошибочно свидетельствовал о том состоянии, в котором он находился.

Мы пешком дошли до Мейды-Уэйл, а оттуда, нисколько не скрываясь, поехали ко мне на квартиру. Наверх, однако, поднялся я один, а Раффлс с Джеком поехали дальше — в Олбани, после чего я в течение восемнадцати часов не видел Раффлса. Утром я заглянул к нему, но его не было дома. И он не оставил никакой записки. Когда же он вернулся, все газеты были заполнены сообщениями об этом убийстве, а совершивший его человек в качестве пассажира третьего класса плыл через широкий Атлантический океан на лайнере, который следовал по маршруту Ливерпуль — Нью-Йорк.