Розаменд немного подалась к нему:

— Мистер Лестер, что вы на самом деле думаете об ее увлечении?

— Я как раз об этом и говорю. А вы как считаете?

— Она мне ничего не показывает. Я уже сказала, что она гордая и обидчивая. Критики она не потерпит, а что бы я ни говорила, все равно догадается, какого я мнения на самом деле.

— Если она хочет стать писательницей, ей придется терпеть критику и принимать ее.

Розаменд произнесла очень серьезно:

— «Если она хочет стать писательницей» — именно об этом я вас и спрашиваю. У нее никого нет, кроме меня.

Вот я и спрашиваю, насколько стоит мне поощрять ее занятия. Всякое увлечение для нее куда важнее, чем для других, здоровых детей, вы же понимаете… Так стоит ли мне поощрять ее занятия как нечто важное для будущего или…

— Или? — переспросил он, и ее лицо вновь вспыхнуло.

— Нет, никаких «или». Ее нельзя разочаровывать. Она этого не переживет.

Лестер с изумлением почувствовал, что разделяет ее мнение и что у него язык не поворачивается возразить.

Вообще, весь этот разговор до смешного серьезен и пылок. Странно… Он-то думал, что эмоций у него не больше, чем у всех остальных. Лестер перешел на более сдержанный тон:

— Мне сложно ответить на ваш вопрос, повторяю, эти способности могут угаснуть, так и не развившись. Но почему это вас так тревожит? Пока о публикации не идет и речи. Предоставьте ей свободу — пусть думает и пишет.

Она будет писать в любом случае и со временем поймет — все мы рано или поздно понимаем, — получается у нее что-то стоящее или нет. Да, и следите, чтобы она читала классику, пусть не портит свой вкус пустячками. В таком почтенном доме, конечно же, есть библиотека?

Розаменд печально улыбнулась:

— Там всякое старье.

Он засмеялся:

— А-а, Скотт, Диккенс и прочие викгорианцы!