— Она их не читает. Не хочет.

— Морите ее книжным голодом, пока не захочет. Довольно графоманской чепухи. Если вы не будете давать Дженни эти зловредные книжонки, она, изголодавшись, набросится на здоровую пищу. Кстати, а что она читает?

Хотя нет, не говорите, — я знаю. «Он запечатлел долгий горячий поцелуй на ее устах. „Любимый мой, любимый мой!“ — воскликнула она» И все в том же духе!

Розаменд изумленно распахнула синие глаза.

— О! Она об этом написала?

Он усмехнулся:

— Да, сплошные поцелуи, пылкие, нежные, только в одном месте поцелуй был горьким. И еще в одной фразе «губы были солоны от слез». Это явно ее собственное наблюдение, нигде не вычитанное.

— Но ей не следует писать о таких вещах. То есть, если это просто подражание, тогда ладно, а если она сама об этом думает…

И снова он почему-то на нее разозлился. Смотреть на это страдальческое лицо было мучительно. Да что эта девушка понимает в поцелуях, омытых слезами?

— Наверное, вам лучше теперь поговорить с ней, — не очень уверенно произнесла Розаменд.

Глава 3

Вернувшись в холл, они пересекли его и двинулись вдоль длинного темного коридора. Включенная Розаменд лампочка в холле света почти не давала, так как была не ярче горящей свечи. В доме было очень тихо, и вдруг в этом безмолвии задребезжал электрический звонок, очень настойчивый. Звук доносился из-за двери слева. Было совершенно ясно, что трезвон не прекратится, пока звонивший не получит желаемого. Розаменд остановилась и шепотом сказала; «Это тетя. Я должна идти. Вернусь, как только смогу». И ушла. Назойливое дребезжанье прекратилось. Лестер услышал два голоса: один сиплый и раздраженный, другой — тихий, покорный, быстро смолкший, тогда как первый продолжал гневно что-то вещать.

Он понял, что Розаменд делают выговор, а она — то ли по привычке, то ли по скромности — сносит это молча. Он почувствовал, что обладательница раздраженного голоса ему явно не нравится.