Ничего не знал Клещ, лишь стал замечать кривые усмешки плотогонов. Шепот за спиной.

Не придал значения.

Жена перестала встречать его на пристани. Перестала радоваться его приезду. Он и тогда не придал значения перемене.

А смех плотогонов стал громче. Откровеннее. Григорий злился, а потом решил разобраться сам во всем. И, попросив зятя сходить за плотами в Адо-Тымово, сказался больным и сошел в Ныше.

Весь вечер он колотил дочь. Кулаками. Не щадя и не жалея. Впервые в жизни. Бил, как мужика. Пытавшуюся защитить дочь старуху пинком загнал в другую комнату. И, снова закатав рукава, кидался на дочь зверем.

— Убью, потаскуха! — кричал отец.

Дочь молчала. Она не оправдывалась и не винилась. Грохалась в углы головой, боками, лицом — вспухшим и почерневшим.

Но что-то неладное почувствовал и сам Беник. Причалив ночью плоты в Ныше, решил домой заглянуть.

Едва открыл дверь и обомлел. Тесть держал за косы его жену, и бил ее наотмашь по щекам, приговаривая:

— Признавайся, покайся, стерва!

— Отойди! — кинулся к нему Клещ. И, подхватив упавшую жену, отнес на кровать. — За что ты ее?

— За вину ее, за слабость бабью, виноват я перед тобой, сынок. Не углядели. Шлюхой стала. Опозорила нас. Всех. Слухи уже по всей Тыми о ней поползли. С тем, своим бывшим дружком схлестнулась!

Беник помертвел. Лицо белее стены стало. Он сел за стол.

— Папа, папа, — залопотал малыш, выползая из комнаты.

Беник схватил его на руки. Сын плакал. Целовал отца.

— Дитё не пощадила, сука! — кричал Григорий.

— Погоди, отец, не шуми. Сам разберусь, — остановил его Клещ и подсел к жене.

— Скажи мне, верно ли говорят? Была ли ты с ним? Принуждать не буду. Не хочешь, не можешь быть со мной — живи с ним. Но сына я заберу. Вот и все. Но скажи честно. Не трону. Соврешь, а я узнаю, на себя пеняй, — сказал он тихо, спокойно.