— Быстрее.

И снова кричит пила на все урочище. Каждое дерево железной руганью кроет. Ствол за стволом валятся на землю. Иные покуда повалишь — своей жизни не рад.

За день Сенька так выматывается, что даже усталые клячи сочувственно смотрят на него. Просоленная за день рубаха к вечеру коробом топорщится. Рад бы снять. Да комары загрызут.

Покуда доплетется до жилья, силы совсем исчезают. Нет их. И вроде он не человек, а тряпка, какой там ужин! Скорее спать. Во сне ему летят в глаза колючим снегом белые опилки. И руки сжимают; рукоятки пилы.

Но кто это за плечо трясет? Сенька еле продирает глаза.

— Встань, поешь, — зовет кто-то.

— Потом.

— Изведешься, — слышит он голос поварихи, старой женщины.

— Не хочу!

— Сенька!

И Муха ест с закрытыми глазами. Что? Неважно! Все едят. И он. Есть надо. Завтра все сначала.

Так шли дни. Утром он надевал выстиранные кем-то рубашку, майку. Благодарить некогда, да и кого? Кому нужна его благодарность?

А через три первые недели работы на участок приехали из милиции, Решили наведать поселенцев.

Муха сплюнул зло:

— Заботчики! Туды их!.. — И вышел из будки, окинув приехавших злым взглядом.

— Куда так торопишься? — остановил его чей-то голос. Сенька оглянулся. Увидел милиционера:

— От вас на край света сбежал бы, если б дорогу знал!

— Зачем так далеко? Ведь не забирать приехали, помочь хотим.

— Мне уже помогли. Спасибочки, — добавил он соленое слов: сквозь зубы. И ушел, не оглядываясь.