Последний срок в Усть-Камчатке был самым трудным. И хоть говорят фартовые, что для вора тюрьма — родной дом, знал Григорий — блефуют блатные. Знал по себе.

«Родной дом», куда вела казенная дорога, переодел Дядю и лагерную робу. Кормил баландой с рыбьими потрохами и кирзовой перловой кашей. Какую в пузо надо было кувалдой за- бин. тп., Теплый, жидкий, как слезы, чай не грел даже рук. А жесткая шконка

Поначалу Дядя, сказав, что он вор в законе и работать ему но положено, отказался слушаться бригадира. Но тут же попал в шизо.

Две недели на хлебе и воде и ночи на голом цементе образумили. Заставили покориться.

Но после работы на стройке, от тяжелых носилок с раствором бетона, до утра не только заснуть, отдышаться не мог.

Через месяц, другой почуял, как силы стали оставлять его. И если бы не фельдшер, пожалевший Дядю и выхлопотавший для него место банщика, не дотянул бы Григорий до конца срока. В лагере и не такие, как он, сломались. Кто сам, кому помогли.

Попасть в зону еще раз — значило не выйти из нее живым. Это Дядя понял нутром. И хотя помнил, что в общаке осталась немалая его доля, решил забыть о ней. Жизнь дороже. Она шла к концу. Об этом не хотелось думать. Но приходилось вспоминать все чаще. Вот и сейчас гибель Филина — это ему, Дяде, предостережение: не укради.

Глава вторая БАНДА ПРИВИДЕНИЯ

Не особенно пугали большие лагерные сроки на Северах, — «малины» Охи не редели. На место осужденных тут же приходили новые, молодые. А через год, два, поднаторев, обтесавшись среди фартовых, уже не били стекла в киосках ради пачки сигарет, не отнимали барыш у старой банщицы, не выворачивали чулки и рейтузы у базарных торговок, оставляя эти шалости малолеткам.