п

А потому пользовался этими средствами все чаще и небезуспешно.

Дядя помнит, как однажды пожилой вор хотел выделить Филину его пацанскую долю. Заметно возмужавший стремач саданул вора так в висок, что тот потом несколько дней не мог вспомнить свою кликуху.

Пытался наехать на Филина и Старик — голова и сердце фартовых Охи. За жадность решил проучить. Ну и поставил ему здоровенный фингал. Филин, даже не сморгнув, поддел обидчика в челюсть — откинул метра на три под стол и сказал, оскалив редкие, острые зубы:

— Тихо, плесень! Шуршать станешь — добавлю. Я за свое все получу, если мне придется его даже из твоей глотки достать.

Может, и плохо бы пришлось Филину, да Дядя за него вступился. Старик после этого отдал Филину его долю. Но затаил лютую злобу на вора, еще не признанного фартовым.

Филин никогда ничего не просил. Он брал, отнимал. Этому его научили сами блатные.

Он никого и ничего не боялся. Д&же смерти. Зато его самого, уже очень скоро, боялись многие фартовые.

Филин и по молодости не ходил на дело, очертя голову. Все заранее обдумывал и взвешивал. Но попадался не реже других.

У Филина была одна слабина. Помимо денег, любил он баб. Может, от того, что слишком рано связался с блатными и жизнь воспринимал как бы с изнанки.

Но ни девки, ни бабы, ни за какие подарки, даже в угаре, не соглашались добровольно ответить на любовь Филина. Его рожа насмерть пугала сторожей. Приводила в ужас старух-кас- Ьирш. И даже видавших виды милиционеров передергивало при виде худосочной, острозубой и длинноносой физиономии Филина.

А потому баб он сильничал. Срывая с них в притонах все исподнее. Когда те противились, бил под дых. Потеряв дыхание, падали ему жертвы под ноги. Покуда в себя приходили, Филин уже улыбался довольно. Во второй раз ни к одной не приставал.