– Закрой рот и слушай, – ласково сказал Вадик. Смык насторожился. Он очень не любил, когда Вадик разговаривал вот таким медовым голосом: обычно это означало, что он вот-вот начнет орать и колотить кулаком по столу. Поэтому Смык шмыгнул вечно подтекающим, как неисправный кран, носом, демонстративно утерся рукавом и потупился, комкая в ладонях кепку.

– Целку строить будешь потом, когда дело сделаешь, – с брезгливым любопытством разглядывая его склоненную макушку, сказал Вадик. – Машину подашь в восемь утра, ты понял? К подъезду. Мотор можешь не глушить, наш Алитет Петрович выйдет сразу же. Он, видишь ли, торопится, так что ты, будь добр, не опаздывай.

Он со щелчком раскрыл лежавший на столе тонкий серебряный – не серебристый, а именно серебряный, уж Смык-то в этих тонкостях разбирался получше иных-прочих! – портсигар, двумя пальцами выудил оттуда тонкую темную сигарету и закурил от массивной настольной зажигалки. По кабинету поплыл ароматный дым, и Смык постарался придать своему лицу как можно более индифферентное выражение. В этом кабинете ему никогда не разрешали курить и уж тем более не угощали сигаретами. Это было немного обидно. В конце концов, что с них, с уродов, возьмешь? Они считают себя солью земли и благодетелями, но это только до тех пор, покуда их самих как следует не прижало. А когда прижмет, сразу добреют: Смык, дружище, выручай… Э-эх! Да леший с ними, будет и на нашей улице праздник…

Смык не стал спрашивать, куда же так торопится уважаемый Алитет Петрович, чтобы не услышать в ответ: “Не твое собачье дело”. Да в сущности, ему и вправду было наплевать, куда ехать. Вот только вставать в такую рань было немного лень, а так – какая разница?

– Поедете в Шереметьево, – затягиваясь сигаретой, продолжал Вадим Александрович. Его тяжелая нижняя челюсть при этом сильно выпячивалась вперед, как подводный выступ на носу старинного линкора. – В Шереметьево-2, понял?

– Ага, – рискнул высказать предположение Смык, – встречать кого-то будем!