Драчинский всегда любил собак. Но в Париже он их возненавидел. Собачьи экскременты были разбросаны повсюду на узких тротуарах, и вместо того, чтобы наслаждаться витринами и архитектурой, Влад был вынужден внимательно смотреть себе под ноги, чтобы снова не вляпаться в очередную собачью кучку.

Парижские собаки вызывали у Драчинского острую жалось. Он даже подумал, что Общество защиты животных должно было бы запретить держать в Париже собак, по крайней мере на территории старого города.

Улочки старого Парижа были узкими, просто невероятно узкими. Тротуары, на которых с трудом могли разойтись два человека, были заставлены лотками с овощами или дешёвым уценённым барахлом. По столь же узкой проезжей части непрерывно двигались машины, застревая в пробках, отчаянно сигналя и воняя выхлопными газами. Естественно, что для деревьев, газонов или травы места уже не оставалось. Обнаружить растения на улицах старого города было так же вероятно, как наткнуться на колосящиеся поля пшеницы в центре Сахары.

В этих каменных джунглях, лавируя между лотками, прохожими и машинами, тоскливо бродили многочисленные собаки, отчаянно отыскивая место, где они могли бы справить нужду. Драчинский с болью смотрел, как они, повинуясь природному инстинкту, скребли лапами по булыжникам или асфальту, пытаясь забросать кучку землёй, но к земле они смогли бы пробиться лишь с помощью отбойного молотка.

Но всё же парижане заботились о своих четвероногих любимцах. Парикмахерские для собак встречались почти так же часто, как и дамские парикмахерские, то есть на каждом углу, и, надо отдать должное — и дамы и собаки были пострижены и причёсаны по последней моде и выглядели очень даже презентабельно.

После стерильных, как коридоры престижной частной клиники, немецких городов и уютных, почти иллюзорных в своей пасторальности селений французской провинции, Париж казался громадной клоакой, и создавалось странное впечатление, что негров и арабов в нём было больше, чем европейцев.