По чисто военной привычке Эспинак влез в шкуру людей с той стороны, идущих на приступ нашей линии: он почувствовал, как по спине его пробежал холодок.

Он представил себя немецким командиром, преодолевающим этот участок во главе подразделения,— сначала под градом снарядов, мощь которых он мог оценить лучше кого бы то ни было. Что сделать, чтобы укрыться от этой точной, неумолимой стрельбы? Рассредоточить людей, рассеять их, конечно. Но несмотря ни на что потери будут тяжелыми, войско расплавится в этом горячем горниле. И нет более страшного испытания, чем служить мишенью для ударов, чувствовать себя пригвожденным к земле орудиями противника, против которого бессилен, потому что тот невидим. Моральный дух дрогнет. И вот уже безобразный призрак паники, возможно, распустит свои крылья над полем сражения…

В этом случае убежищем мог показаться лес. Он будет неотступно притягивать к себе в этом бегстве вперед, еще более безрассудном, более опасном, чем скорейшее отступление, поскольку люди будут слишком разбросаны, чтобы слушать приказы офицеров. Удастся ли достичь его? Разве только лишь жалким остаткам, осколкам войска.

А смогут ли они преодолеть границу энергичным рывком? Это значит очутиться в непроходимом нагромождении развалин и препятствий, где они окончательно потеряют всякую сплоченность, где понесут еще более тяжелые потери от мин и огня нескольких автоматических орудий, выдвинутых французами на опушку рощи и прочесывающих редкие дороги. И это, вероятно, будет конец.

Какой-нибудь герой-сумасшедший, возможно, соберет в лесу горстку храбрецов, но осмелится ли он выйти с ними в южную долину, ведь под безжалостным огнем пулеметов из казематов пехоты начнется бессмысленная бойня. И на этот раз все будет действительно кончено.

Эспинак вспомнил об одном русском — Самсонове

На выразительном лице Эспинака проснувшийся наконец Дюбуа проследил весь ход мыслей своего командира.