– Нет, не он. Он просто посадил меня на шкаф и ушел пить пиво. Через час я спрыгнула и ударилась о табуретку.

– Замечательно. Весьма известного и весьма благородного француза, князя Шарля-Мориса Талейрана-Перигора, тоже в детстве сажали на шкаф, и он тоже упал, но сломал не нос, а ногу. И сильно хромал всю жизнь. Мы с вами говорили о мужчинах, говорили, что они в целом красивее женщин, Так вот это еще и потому, что они пытаются как-то восполнить свои физические недостатки. Талейран стал епископом, а потом и министром иностранных дел всех поголовно пожизненных правительств – от королевских до наполеоновских – и всегда был любим и преследуем самыми красивыми женщинами своего времени...

Даша задумалась, о том, что "болит". Хирург посидел немного, глядя себе под ноги.

– Что-то у нас очень мало действия, – наконец сказал он, устремляя взор на бутылку. – Может быть, выпьем?

– Давайте. Налейте мне полный фужер. Мы выпьем, а потом вы мне расскажете о себе.

Они выпили. Насладившись диалогом вина со слизистой желудка, Хирург заговорил.

– А что рассказывать? Дед – генерал, его расстреляли в тридцать девятом. Мама с папой пропали в лагерях, жил у бабушки. Выучился, стал неплохим хирургом...

– А спились как?

Хирург посмотрел неприязненно, однако, переломив себя, ответил, скоморошески искря глазами:

– Женщина. Меня сгубила женщина. Пошло сгубила.

Даша посмотрела злорадно. Хирург, глянув на деньги, продолжил:

– Однажды лежала у меня в палате женщина из богатой и весьма известной в мафиозных кругах семьи. Кожа, как у вас, кровь с молоком, гладенькая до глазопомешательства, но пара другая деталей совсем никуда. Оторви, как говориться, да брось. А я тогда был молодой, наглый, ни одну юбку не пропускал да гением себя мнил. А она глазки загадочные мне строила, о богатстве родителей рассказывала, о доме в Лондоне и дворце в Ницце. Так влюбилась, что, в конце концов, намекнула, что если не отдамся ей прямо в палате, то натравит на меня охранников отца с просьбой оставить от меня рожки да ножки.